Неточные совпадения
— Ах нет, Петр Петрович, мы были очень обескуражены, — с
особой интонацией поспешила заявить Пульхерия Александровна, — и если б сам бог, кажется, не
послал нам вчера Дмитрия Прокофьича, то мы просто бы так и пропали. Вот они, Дмитрий Прокофьич Разумихин, — прибавила она, рекомендуя его Лужину.
Что шаг, то натыкалися
Крестьяне на диковину:
Особая и странная
Работа всюду
шла.
Один дворовый мучился
У двери: ручки медные
Отвинчивал; другой
Нес изразцы какие-то.
«Наковырял, Егорушка?» —
Окликнули с пруда.
В саду ребята яблоню
Качали. — Мало, дяденька!
Теперь они осталися
Уж только наверху,
А было их до пропасти!
«Скажи, служивый, рано ли
Начальник просыпается?»
— Не знаю. Ты
иди!
Нам говорить не велено! —
(Дала ему двугривенный).
На то у губернатора
Особый есть швейцар. —
«А где он? как назвать его?»
— Макаром Федосеичем…
На лестницу поди! —
Пошла, да двери заперты.
Присела я, задумалась,
Уж начало светать.
Пришел фонарщик с лестницей,
Два тусклые фонарика
На площади задул.
Между прочим, он сообщил, что губернатор, Бурдалу, приказал своим чиновникам по
особым поручениям носить шпоры, на случай если он
пошлет их куда-нибудь, для скорости, верхом.
Пока мы
шли из гостиной и садились, Федор Михеич, у которого от «награды» глазки засияли и нос слегка покраснел, пел: «Гром победы раздавайся!» Ему поставили
особый прибор в углу на маленьком столике без салфетки.
Надо было
послать транспорт в Китай, за быками и живностью, а шкуну, с
особыми приказаниями, на север, к берегам Сибири.
Еду я все еще по пустыне и долго буду ехать: дни, недели, почти месяцы. Это не поездка, не путешествие, это
особая жизнь: так длинен этот путь, так однообразно тянутся дни за днями, мелькают станции за станциями, стелются бесконечные снежные поля,
идут по сторонам Лены высокие горы с красивым лиственничным лесом.
Эта Катя — cette charmante personne, [эта очаровательная
особа (фр.).] она разбила все мои надежды: теперь она
пойдет за одним вашим братом в Сибирь, а другой ваш брат поедет за ней и будет жить в соседнем городе, и все будут мучить друг друга.
И почему бы, например, вам, чтоб избавить себя от стольких мук, почти целого месяца, не
пойти и не отдать эти полторы тысячи той
особе, которая вам их доверила, и, уже объяснившись с нею, почему бы вам, ввиду вашего тогдашнего положения, столь ужасного, как вы его рисуете, не испробовать комбинацию, столь естественно представляющуюся уму, то есть после благородного признания ей в ваших ошибках, почему бы вам у ней же и не попросить потребную на ваши расходы сумму, в которой она, при великодушном сердце своем и видя ваше расстройство, уж конечно бы вам не отказала, особенно если бы под документ, или, наконец, хотя бы под такое же обеспечение, которое вы предлагали купцу Самсонову и госпоже Хохлаковой?
— Нет, нет, — у меня теперь есть деньги… — сказал он, глядя загадочно на Райского. — Да я еще в баню до ужина
пойду. Я весь выпачкался, не одевался и не раздевался почти. Я, видите ли, живу теперь не у огородника на квартире, а у одной духовной
особы. Сегодня там баню топят, я схожу в баню, потом поужинаю и лягу уж на всю ночь.
Однако он прежде всего погрузил на дно чемодана весь свой литературный материал, потом в
особый ящик поместил эскизы карандашом и кистью пейзажей, портретов и т. п., захватил краски, кисти, палитру, чтобы устроить в деревне небольшую мастерскую, на случай если роман не
пойдет на лад.
Правильных водостоков под полами не было: мыльная вода из-под пола поступала в специальные колодцы на дворах по
особым деревянным лежакам и оттуда по таким же лежакам
шла в реку, только метров на десять пониже того места реки, откуда ее накачивали для мытья…
В Москве с давних пор это слово было ходовым, но имело совсем другое значение: так назывались
особого рода нищие, являвшиеся в Москву на зимний сезон вместе со своими господами, владельцами богатых поместий. Помещики приезжали в столицу проживать свои доходы с имений, а их крепостные — добывать деньги, часть которых
шла на оброк, в господские карманы.
Движется «кобылка» сквозь шпалеры народа, усыпавшего даже крыши домов и заборы… За ссыльнокаторжными, в одних кандалах,
шли скованные по нескольку железным прутом ссыльные в Сибирь, за ними беспаспортные бродяги, этапные, арестованные за «бесписьменность», отсылаемые на родину. За ними вереница заваленных узлами и мешками колымаг, на которых расположились больные и женщины с детьми, возбуждавшими
особое сочувствие.
Во-первых, он при заказе никогда не
посылал завали арестантам, а всегда свежие калачи и сайки; во-вторых, у него велся
особый счет, по которому видно было, сколько барыша давали эти заказы на подаяние, и этот барыш он целиком отвозил сам в тюрьму и жертвовал на улучшение пищи больным арестантам. И делал все это он «очень просто», не ради выгод или медальных и мундирных отличий благотворительных учреждений.
Кроме того, — железных дорог тогда еще не было, — по зимам
шли обозы с его сухарями, калачами и сайками, на соломе испеченными, даже в Сибирь. Их как-то
особым способом, горячими, прямо из печи, замораживали, везли за тысячу верст, а уже перед самой едой оттаивали — тоже
особым способом, в сырых полотенцах, — и ароматные, горячие калачи где-нибудь в Барнауле или Иркутске подавались на стол с пылу, с жару.
Река Вангоу невелика. Она шириной 4–6 м и глубиной 40–60 см, но теперь она разлилась и имела грозный вид. Вода
шла через лес. Люди переходили через затопленные места без
особых затруднений, лошадям же опять досталось.
Поэтому при противопоставлении творения и эманации главный спор
идет не о Боге, но о мире, не о божественной основе мира, но об его тварной природе: есть ли мир только пассивно рассеивающая и ослабляющая лучи божественного света среда, или же он по-своему собирает, отражает и проявляет их? есть ли
особый фокус мира, возможен ли мир наряду с Абсолютным и как и в каком смысле возможен?
Оно живет собственной жизнью, в нем
идут свои
особые процессы, принадлежащие именно ему, а не матери, но вместе с тем оно существует в матери и только матерью.
И мнится, что в мучительной сложности этой таится своя религиозная возможность, дана
особая задача, свойственная историческому возрасту, и вся наша проблематика с ее предчувствиями и предвестиями есть тень, отбрасываемая Грядущим [Ср. с высказыванием Т. Моммзена, которое любил повторять В. И. Иванов: «Мировые события,
идя на землю, бросают вперед свои тени» (Иванов В. Собр. соч.
Мы были больше часу в
особой комнате Перова трактира, а коляска с Матвеем еще не приезжала! Кетчер хмурился. Нам и в голову не
шла возможность несчастия, нам так хорошо было тут втроем и так дома, как будто мы и всё вместе были. Перед окнами была роща, снизу слышалась музыка и раздавался цыганский хор; день после грозы был прекрасный.
Одет он был так, как вы знаете по бесчисленным фотографиям, картинкам, статуэткам: на нем была красная шерстяная рубашка и сверху плащ,
особым образом застегнутый на груди; не на шее, а на плечах был платок, так, как его носят матросы, узлом завязанный на груди. Все это к нему необыкновенно
шло, особенно его плащ.
Огарев, как мы уже имели случай заметить, был одарен
особой магнитностью, женственной способностью притяжения. Без всякой видимой причины к таким людям льнут, пристают другие; они согревают, связуют, успокоивают их, они — открытый стол, за который садится каждый, возобновляет силы, отдыхает, становится бодрее, покойнее и
идет прочь — другом.
Любовь, которой пожертвовали и которую подавили во имя свободы или жалости,
идет в глубину и приобретает
особый смысл.
Религиозный анархизм у Достоевского носит
особый характер и имеет иное обоснование, чем у Л. Толстого, и
идет в большую глубину, для него проблема свободы духа имеет центральное значение, которого она не имеет у Л. Толстого.
Может ли Россия
пойти своим
особым путем, не повторяя всех этапов европейской истории?
В конце письма стояла приписка, что делом о Шатровских заводах заинтересовалась одна очень влиятельная
особа, которая будет иметь большое значение, когда дело
пойдет в сенат.
Матрешка всегда держала двугривенные при своей
особе, а целковые, которые
посылала на ее долю судьба, она прятала иногда в старых тряпицах; поэтому она вопросительно посмотрела на свою барыню — уж не шутит ли она над ней?
Рогожин вдруг бросил картину и
пошел прежнею дорогой вперед. Конечно, рассеянность и
особое, странно-раздражительное настроение, так внезапно обнаружившееся в Рогожине, могло бы, пожалуй, объяснить эту порывчатость; но все-таки как-то чудно стало князю, что так вдруг прервался разговор, который не им же и начат, и что Рогожин даже и не ответил ему.
И после всего этого он
идет теперь «с особенною целью», с
особою «внезапною идеей»!
Из «мест не столь отдаленных» Полуянов
шел целый месяц, обносился, устал, изнемог и все-таки был счастлив. Дорогой ему приходилось питаться чуть не подаянием. Хорошо, что Сибирь — золотое дно, и «странного» человека везде накормят жальливые сибирские бабы. Впрочем, Полуянов не оставался без работы: писал по кабакам прошения, солдаткам письма и вообще представлял своею
особой походную канцелярию.
— Главное, помните, что здесь должен быть
особый тип парохода, принимая большую быстроту, чем на Волге и Каме. Корпус должен быть длинный и узкий… Понимаете, что он должен
идти щукой… да. К сожалению, наши инженеры ничего не понимают и держатся старинки.
— Зачем же вы, Авдотья Марковна, ежели решились оставить ересь и самый дом, где были совращены, зачем, говорю,
пошли вы ночью на их сборище и даже в
особую комнату для свидания со злейшим еретиком Денисовым?
Самоквасов с Дмитрием Петровичем наперед в
особой косной
послали туда все нужное для гулянья.
Однако ж душно что-то здесь, каково-то ночью будет; впрочем, у меня
особая каюта;
пойти бы на палубу освежиться немного.
Собрáлись дéвицы, подошли к ним молодцы, но стали
особым кружком. В хороводе песню за песней поют, но игра
идет вяло, невесело. Молодица, что созывную песню запевала, становится середь хоровода и начинает...
— Знающие люди доподлинно так заверяют, — спокойно ответил Чубалов. — Опять же у нас насчет самых редкостных вещей
особые записи ведутся. И так икона с записью. Была она после также комнатной иконой у царевны Евдокии Алексеевны, царя Алексея Михайловича меньшой дочери, а от нее господам Хитровым досталась, а от них в другие роды
пошла, вот теперь и до наших рук доспела.
Келейка Таисеи была маленькая, но уютная. Не было в ней ни такого простора, ни убранства, как у матери Манефы, но так же все было опрятно и чисто. Отдав приказ маленькой, толстенькой келейнице Варварушке самовар кипятить, а на
особый стол поставить разных заедок: пряников, фиников, черносливу и орехов, мать Таисея сама
пошла в боковушу и вынесла оттуда графинчик с водкой, настоянной плававшими в нем лимонными корками, и бутылку постных сливок, то есть ямайского рома ярославской работы.
У отца Михаила заведен был
особый порядок: общежитие
шло наряду с собственным хозяйством старцев.
Пошли в келарню игумен, братия, служебницы, работные трудники и гости. Войдя в трапезу, все разом положили уставные поклоны перед иконами и сели по местам. Патапа Максимыча игумен посадил на почетное место, рядом с собой. Между соборными старцами уселись Стуколов и Дюков. За
особым столом с бельцами и трудниками сели работники Патапа Максимыча.
И Пантелей и Никитишна обошлись с Алексеем ласково, ничего не намекнули… Значит, про него во время Настиной болезни
особых речей ведено не было… По всему видно, что Настя тайну свою в могилу снесла… Такими мыслями бодрил себя Алексей,
идя на зов Патапа Максимыча. А сердце все-таки тревогой замирало.
Немало гостей съехалось, и все
шло обычной чередой: пели девушки свадебные песни, величали жениха с невестою, величали родителей, сваха плясала, дружка балагурил, молодежь веселилась, а рядом в
особой комнате почетные гости сидели, пуншевали, в трынку [Трынка — карточная игра, в старину была из «подкаретных» (кучера под каретами игрывали), но впоследствии очень полюбилась купечеству, особенно московскому.
И
особое место привилегированной, национальной (по-тогдашнему"императорской") сцены занимала Comedie Francaise, повитая славными традициями вековой
славы. И самой твердой"традицией"была обязанность национального театра (получающего субсидию) играть классическийрепертуар — трагиков и комиков XVII и XVIII столетий...
Мы с Наке много были благодарны нашим молодым хозяйкам за их старания о том, чтобы мы постоянно практиковались в разговоре по-испански. При
особых уроках, которые нам давал студент, дело
шло довольно споро, но Наке язык давался легче как истому провансальцу, легче по своей лексике и грамматическим формам.
Оно
шло еще без
особых тисков и денежных треволнений до начала 1864 года и дальше, до половины его. Но тогда уже выкупная ссуда была вся истрачена и пришлось прибегать к частным займам, а в августе 1864 года я должен был заложить в Нижегородском Александровском дворянском банке всю землю за ничтожную сумму в пятнадцать тысяч рублей, и все имение с торгов
пошло за что-то вроде девятнадцати тысяч уже позднее.
Для тогдашнего своего возраста (ему
шел 58-й год) он смотрел еще моложаво, хотя лицо, по своему окрашиванью и морщинам, не могло уже назваться молодым. Рост пониже среднего, некоторая полнота, без тучности, широкий склад, голова немного откинутая назад, седеющие недлинные волосы (раньше он отпускал их длиннее), бородка. Одет был в черное, без всякой
особой элегантности, но как русский барин-интеллигент.
Не знаю, имел ли автор в виду каламбур, которым звучало последнее восклицание, но только оно накинуло на всю пьесу дымку какой-то
особой печали, сквозь которую я вижу ее и теперь… Прошлое родины моей матери, когда-то блестящее, шумное, обаятельное, уходит навсегда, гремя и сверкая последними отблесками
славы.
У капитана была давняя слабость к «науке» и «литературе». Теперь он гордился, что под соломенной крышей его усадьбы есть и «литература» (мой брат), и «наука» (студент), и вообще — умная новая молодежь. Его огорчало только, что умная молодежь как будто не признает его и жизнь ее
идет особой струей, к которой ему трудно примкнуть.
За границей, в «тоске и счастии», и, прибавлю, в самом строгом монашеском одиночестве (это
особое сведение я уже получил потом через Татьяну Павловну), он вдруг вспомнил о маме — и именно вспомнил ее «впалые щеки», и тотчас
послал за нею.
Белка вынимает ему предсказательный билетик, и он спешит присоединиться к товарищу. Они
идут поспешным шагом. По дороге Александров развертывает свой билетик и читает его: «Ту
особу, о коей давно мечтает сердце ваше, вы скоро улицезреете и с восторгом убедитесь, что чувства ваши совпадают и что лишь злостные препоны мешали вашему свиданию. Месяц ваш Януарий, созвездие же Козерог. Успех в торговых предприятиях и благолепие в браке».